КотЪ всея Руси

Первые автомобили напоминали экипажи, из которых зачем-то убрали лошадей. Первые фильмы нередко выглядели как театральные представления, снятые неподвижной камерой. А первые сайты воспроизводили привычную логику печатных страниц.

В этом есть любопытная закономерность. Когда появляется принципиально новая технология, люди прежде всего пытаются делать с её помощью то, что уже умеют. И потому будущее поначалу нередко выглядит довольно неуклюжей копией прошлого.

На первый взгляд причина очевидна: новая техника ещё несовершенна, а люди не успели освоить её возможности.

Однако история показывает, что дело значительно глубже.

В начале XX века на фабриках стали устанавливать электрические двигатели вместо паровых машин. Казалось бы, электричество должно было немедленно преобразить производство. Но первоначально электродвигатели нередко просто вращали те же валы и ременные передачи, которые прежде приводились в движение паровой машиной.

Технология изменилась, а сама организация производства осталась прежней.

Лишь постепенно фабрики начали перестраивать под индивидуальные электроприводы станков. Это позволило иначе размещать оборудование, организовывать производственные процессы и труд людей.

Электричество раскрыло свои возможности не тогда, когда заменило пар, а когда изменилось само устройство фабрики.

Похожее произошло с кинематографом. Поначалу камера могла просто показывать театральную сцену, как если бы зритель сидел в зале. Но постепенно появились монтаж, крупный план, смена точек зрения, возможность переносить зрителя через пространство и время.

Кино перестало быть способом сохранить спектакль и превратилось в самостоятельное искусство.

Однако ни новая организация фабрик, ни язык кинематографа не содержались в готовом виде в первых электродвигателях и кинокамерах.

Их открывали тысячи людей, пробуя, ошибаясь, подражая друг другу и находя неожиданные решения.

Здесь возникает связь с гораздо более общим вопросом: откуда вообще берётся знание о новых возможностях?

Экономист Фридрих фон Хайек обращал внимание на то, что необходимое…

В первой части мы пришли к довольно странному выводу: «нулевая» цена вовсе не означает отсутствия обмена.

Бесплатный пользователь отдаёт продукту своё внимание, данные, контент, связи и репутацию. Взамен он получает не только возможности самой системы, но и годы сформированных вокруг неё привычек.

Деньги из этой конструкции исчезли. Отношения — нет.

И это важно не только для бизнеса.

За пределами ценника

Антропологи давно заметили, что человеческий обмен никогда не сводился к покупке и продаже.

Около ста лет назад Марсель Мосс исследовал общества, в которых огромное значение имел дар. На первый взгляд подарок противоположен торговле: один человек что-то отдаёт другому и ничего не требует взамен.

Но в действительности дар создавал сложную систему взаимности, обязательств и социальных связей.

Нечто похожее происходит и сегодня.

Компания бесплатно предоставляет человеку сервис. Она ничего ему не продаёт — но между ними постепенно возникают отношения. Чем дольше они продолжаются, тем труднее одной стороне просто сказать другой: «Мы вам ничего не должны».

Попробуйте после десяти лет закрыть бесплатную возможность, которой пользуются миллионы людей.

Юридически компания, возможно, имеет на это полное право. Социально всё оказывается гораздо сложнее.

Подарок успел превратиться в ожидание. Ожидание — в норму. А норма постепенно начинает восприниматься как право.

Свобода сказать «нет»

В этом отношении обычная коммерческая сделка обладает неожиданным достоинством: она довольно хорошо определяет границы.

Я плачу определённую сумму. Вы предоставляете определённую услугу. Если условия перестают устраивать одну из сторон, отношения можно прекратить.

В таких отношениях цена создаёт некоторую единицу измерения взаимных обязательств.

Бесплатность такую меру убирает.

Что должен сервис человеку, который десять лет пользовался им бесплатно?

А если он написал десять тысяч статей и именно благодаря таким авторам сам сервис и стал популярным?

А если разработчик построил поверх бесплатного API компанию, в которой теперь работают сто человек?

А если…

«Хороший врач спасёт если не от болезни, то хотя бы от плохого врача», — так писал Жан Поль Рихтер, немецкий писатель, сатирик и мыслитель.

В этой фразе есть не только шутка, но и довольно серьёзное описание ответственности, которая возникает там, где один человек вынужден доверить другому своё здоровье.

Болезнь не всегда можно победить. Даже самый опытный врач ограничен возможностями медицины, особенностями организма и временем, которое уже было потеряно. Но профессионал способен как минимум не усугубить положение поспешным диагнозом, ненужным лечением или уверенностью там, где для неё нет достаточных оснований.

Хорошего врача отличает не обещание непременно вылечить.

Он умеет сомневаться, перепроверять свои выводы, объяснять возможные риски и признавать границы собственной компетенции. При необходимости он направит пациента к другому специалисту, а не станет защищать свой авторитет ценой чужого здоровья.

Плохой врач, напротив, нередко опасен именно своей уверенностью. Он легко выдаёт предположение за диагноз, назначает лечение прежде, чем понял причину, и воспринимает чужое мнение как угрозу собственному положению.

Но слова Рихтера относятся не только к медицине.

Во многих сферах настоящий профессионал ценен прежде всего тем, что защищает человека от последствий чужой самоуверенности. Хороший юрист иногда спасает от плохого совета. Хороший инженер — от опасного технического решения. Хороший учитель — от знаний, усвоенных неверно.

Высокая квалификация проявляется не только в способности сделать что-то полезное. Иногда её главный результат — вовремя остановить то, что могло причинить вред.

И, возможно, именно поэтому доверять стоит не тому, кто обещает невозможное, а тому, кто достаточно хорошо знает своё дело, чтобы понимать пределы возможного.

«Я носил мушкет солдата, посох паломника, трость путешественника; судьба моя, моряка, была изменчива, как ветер; подобно зимородку, я свил себе гнездо на волнах», — писал Франсуа Рене де Шатобриан, французский писатель и мыслитель.

В его случае это было не только красивой метафорой.

Шатобриан застал Французскую революцию, покинул страну, воевал в армии эмигрантов, жил в изгнании, путешествовал, возвращался на родину, снова оказывался в дороге. Государственные перевороты и смены режимов несколько раз буквально меняли направление его жизни.

Но самое интересное в этой фразе — образ гнезда на волнах.

Мы привыкли думать об устойчивости как о чём-то неподвижном. Нужен свой берег, привычное окружение, понятные правила и хотя бы приблизительная уверенность в завтрашнем дне. Тогда уже можно устраивать жизнь.

Только иногда спокойного берега не случается слишком долго.

Меняются страны и города, профессии и обстоятельства, исчезают прежние планы, а на их месте появляются новые. И тогда остаётся другой способ обрести устойчивость — перестать связывать её исключительно с неподвижностью окружающего мира.

Человек тоже способен стать для себя точкой опоры. Унести с собой свои знания, привычки, отношения, принципы, способность снова устраивать жизнь на новом месте. А иногда — вместе с другими такими же странниками создавать вокруг себя новое место, новые связи и новый дом.

Наверное, поэтому образ Шатобриана так хорош.

Не каждому выпадает возможность построить дом там, где никогда не бывает шторма. Иногда настоящее искусство жизни заключается в том, чтобы научиться строить даже тогда, когда под ногами вообще нет берега.

Бесплатность считается одним из самых простых способов привлечь аудиторию.

Дайте человеку попробовать продукт бесплатно, снизьте порог входа, соберите вокруг него сообщество — а дальше кто-то купит платную версию, кто-то приведёт друзей или создаст контент.

Эта модель действительно работает. Но у неё есть одна любопытная особенность.

Бесплатный пользователь вовсе не бесплатен.

И дело даже не в серверах, трафике или работе поддержки. Гораздо интереснее другое: любой пользователь становится частью системы и начинает на неё воздействовать.

Он просит новые функции, сообщает об ошибках, голосует за развитие продукта, требует сохранить привычные возможности. И создаёт репутационные риски, если считает, что с ним поступили несправедливо.

Постепенно возникает странная ситуация: человек ничего не платит за продукт, но продукт уже не может с ним не считаться.

Цена как обратная связь

На рынок часто смотрят прежде всего как на механизм обмена ресурсами. Однако цена выполняет ещё одну важную функцию: она передаёт информацию.

Если тысяча человек говорит, что хотела бы получить некоторую функцию, это полезная информация. Но если тысяча человек готова за неё заплатить, мы знаем уже значительно больше.

Желания человека практически безграничны, но его ресурсы ограничены. Можно хотеть новый редактор, дополнительное облачное хранилище и ещё десяток возможностей. Но когда мы достаём кошелёк, приходится ответить: что из этого действительно важно?

В этом смысле деньги оказываются частью обратной связи между продуктом и окружающим миром.

Уберите цену — и сигнал не исчезнет. Он станет значительно более шумным.

Сто тысяч бесплатных пользователей способны отправить больше запросов и отдать больше голосов, чем тысяча платящих. Если компания следует самому громкому сигналу, продукт может двигаться в сторону тех, у кого в данный момент получается сильнее влиять на его развитие, а не тех, для кого он важен настолько, что они готовы оплачивать его существование.

С точки зрения кибернетики проблема почти классическая: управляющий сигнал начинает отделяться…

В первой части мы остановились на довольно странном противоречии. Наше общество вошло в период постиндустриального перехода, экономические отношения становятся всё более сетевыми и распределёнными, но деньги остаются привязанными к счетам, оформленным по старинке, в финансовых организациях.

И здесь стоит достать из кармана обычную купюру.

Она устроена совершенно иначе.

Чтобы передать её другому человеку, нам не нужно иметь счёт в организации, которая ведёт учёт наших купюр. Не существует центральной бухгалтерской книги, где записано: эта конкретная банкнота сейчас принадлежит Ивану, а после покупки чашки кофе должна быть переписана на Петра.

Само владение банкнотой даёт нам возможность ею распоряжаться.

В этом смысле старые наличные обладают свойством, которое мы утратили при цифровизации денег.

Разумеется, просто взять и перенести наличные в интернет невозможно. Цифровую информацию можно копировать, а значит, появляется знаменитая проблема двойного расходования: как помешать одному и тому же цифровому объекту быть потраченным дважды?

Долгое время самым очевидным ответом оставалась всё та же бухгалтерская книга. Кто-то должен хранить единственную достоверную запись о том, кому сколько принадлежит.

Но это техническое решение постепенно превратилось в социальную архитектуру.

Мы привыкли, что цифровые объекты существуют внутри чужих систем. Деньги лежат на банковском счёте, переписка — в аккаунте мессенджера, публикации — в аккаунте социальной сети, покупки — в аккаунте магазина. Человек оказывается представлен в цифровом мире множеством записей, принадлежащих разным организациям.

И именно здесь вопрос о деньгах соединяется с более широким вопросом.

Если понимать Web 3.0 не как набор криптовалют, токенов и модных технологий, а как следующий этап развития информационной среды общества, его важнейшим изменением становится переход от аккаунта к субъекту.

Не организация создаёт внутри себя «цифрового человека», которому затем разрешает пользоваться своими объектами. Сам человек получает устойчивую цифровую субъектность и может…

Мы привыкли думать о деньгах прежде всего через их стоимость. Сколько их выпущено, насколько они обеспечены, растут цены или падают, какую политику проводит центральный банк.

Но у денег есть ещё одно свойство, о котором говорят значительно реже: их архитектура.

Возьмём самые обычные деньги на банковском счёте. Нам кажется, что они принадлежат нам примерно так же, как купюры в кошельке. Однако между ними есть существенная разница.

Купюра находится у нас. А безналичные деньги существуют как запись в чужой системе учёта.

Банк ведёт огромную бухгалтерскую книгу, где записано, сколько денег принадлежит каждому клиенту. Когда мы платим другому человеку, никакой цифровой предмет из нашего электронного кошелька в его не перемещается. Меняются записи: где-то сумма уменьшается, где-то увеличивается.

Такие деньги называют account-based, то есть основанными на счетах.

Их устройство кажется настолько естественным, что трудно представить, зачем вообще делать иначе. Но оно стало естественным не случайно. Такие деньги удивительно хорошо соответствуют устройству индустриального общества.

Индустриальный мир вообще был миром больших организаций.

Люди работали на крупных предприятиях, хранили деньги в банках, получали услуги от больших компаний, взаимодействовали с государственными учреждениями. Подавляющая часть общественной жизни строилась вокруг отношений человека и организации, а сами иерархические организации стали основным способом координации людей.

Поэтому вполне естественно, что и деньги приобрели похожую архитектуру.

Человек приходит в организацию. Организация устанавливает его личность, открывает ему счёт и ведёт запись о принадлежащих ему средствах. Чтобы распорядиться деньгами, человек снова обращается к этой организации, а та подтверждает его право изменить запись.

Но устройство общества постепенно меняется.

В постиндустриальной экономике всё большую роль играют горизонтальные связи между огромным количеством самостоятельных участников. Один и тот же человек может получать зарплату, зарабатывать, развивая собственные проекты,…

«Поэзия — это солнце, солнце с его тёмными пятнами и затмениями, освещающее весь мир», — писал Генри Уодсворт Лонгфелло.

Поэзия не делает мир светлее, просто закрывая глаза на его тёмные стороны.

Напротив, она замечает то, мимо чего мы обычно проходим. Одиночество, страх, утрату, любовь, надежду, несправедливость, красоту обычного дня. Всё то, что человек переживает, но далеко не всегда способен выразить своими словами.

В этом смысле сравнение Лонгфелло с солнцем удивительно точно. Свет ведь не уничтожает то, что обычно прячется в тени. Он делает это видимым.

Настоящая поэзия тоже не обязана быть утешительной или, скажем, безупречно красивой. В ней есть боль, противоречия, тяжёлые вопросы и чувства, которым трудно подобрать удобную форму. Но даже говоря о самом мрачном, она освещает человеческий опыт — помогает увидеть его яснее и узнать в чужих строках самого себя.

Поэтому стихи, даже написанные много веков назад, иногда звучат так, будто обращены непосредственно к нам. Меняются страны, обычаи и языки, но человек по-прежнему любит, теряет, боится, надеется и пытается понять, зачем живёт.

Поэзия сохраняет эти переживания и передаёт их дальше — от одного поколения к другому.

У солнца есть пятна, с ним происходят затмения, но оно продолжает освещать мир. Так и поэзия: она не обещает человеку вечного света, зато помогает различать дорогу даже тогда, когда вокруг становится темно.

Из Кошачьего архива — заметка от 3 августа 2023 года о том, как отдельные цифровые “удобства” складываются в централизованный контур контроля, и почему в этой логике цифровой рубль выглядит не отдельной финансовой новацией, а частью более широкой системы.

«Госуслуги» стали показывать купленные по внутреннему паспорту билеты на поезда дальнего следования

Отказаться от подобной «услуги» невозможно, она подключается без желания гражданина и вне зависимости от способа приобретения билета.

Но то, что самим пользователям стало доступно отображение билетов в личном кабинете прежде всего означает то, что информационная система с информацией о билетах ныне полностью в режиме онлайн интегрирована в другие (основные) централизованные службы контроля населения. Как мы знаем, все банковские счета уже давно интегрированы в информационные системы ФНС. То же касается и социальных (пенсионных) счетов. Стоит вспомнить и об Единой Биометрической Системе (ЕБС). Про прочие многочисленные системы (навроде централизованных систем видеомониторинга в мегаполисах) и говорить излишне.

С созданием «военкоматовского» реестра (который будет включать целую массу личных данных граждан, и будет также интегрирован в основные централизованные сервисы) и внедрением цифрового рубля можно будет говорить, что создан всеобъемлющий ЭЛЕКТРОПАСТУХ для контроля жизнедеятельности населения будущих зон сплошного киберпанка.

Впервые опубликовано 3 августа 2023 года в Telegram-канале «КотЪ всея Руси».

Из Кошачьего архива — текст от 8 августа 2024 года, написанный ко Всемирному дню Кошек, о том, почему за новостями не стоит бегать как за собственным хвостом: важнее видеть долгие тренды, понимать закономерности и строить стратегию не на внешнем шуме, а на целостной картине мира.

Сегодня, 8 августа 2024 г. поздравим себя и всех Кошачьих мира со Всемирным Днём Кошек и напомним всем об этом мудром принципе, который важно не забывать.

В современном мире, где информационные потоки не прекращаются ни на минуту, легко оказаться вовлечённым в бесконечную гонку за новостями. Но стоит ли это того? На самом деле, постоянная погоня за новыми событиями часто оказывается бесполезной и истощающей. Она отвлекает нас от важных дел, расходует наше внимание, время и ресурсы.

В мире трейдеров существует поговорка: «Новости придут под технику», что означает, что новости часто лишь подтверждают тенденции, которые уже можно было увидеть с помощью технического анализа финансовых рынков. И хотя сам по себе теханализ иногда вызывает сомнения из-за его ограниченной прогностической ценности, эта поговорка указывает на важный принцип: не стоит придавать чрезмерное значение сиюминутным новостям, когда более важны долгосрочные тренды.

Мы говорим: «Новости придут под тренды». Важно понимать, что именно тренды и объективные законы развития общества имеют реальную прогностическую силу. Они позволяют понимать, что произойдёт в будущем, не тратя время на бесконечный поток ежедневных новостей.

Конечно, мы не являемся «бабушкой Вангой» и не обладаем даром прорицания, но обладая нашим Кошачьим широким видением и пониманием трендов, можем прогнозировать развитие событий. Это освобождает нас от необходимости бесконечно следить за новостями, позволяя примерно представить, какие «новости» придут через полгода, год или даже десятилетие.

Именно такое видение, системно связанное с пониманием долгосрочных трендов и обладанием не только частными, но и более общими моделями и инструментами для прогнозирования процессов в социуме (например, такими как #новая_социолог…

Когда говорят о рынке, обычно вспоминают деньги, цены, конкуренцию или прибыль. Из-за этого создаётся впечатление, будто рынок — это только лишь «про деньги» или «про экономику».

Но на самом деле его значение гораздо шире.

Суть любого по-настоящему крупного общества в том, что в нём постоянно разрешается одна и та же задача: как заставить миллионы незнакомых людей согласовывать свои действия. Исторически для этого существовало два основных способа. Первый — приказ. Кто-то принимает решение, остальные его выполняют. Второй — добровольное соглашение, когда люди сами договариваются друг с другом, потому что оба считают сделку выгодной.

Разница между этими подходами намного глубже, чем может иногда казаться.

Если отношения строятся на принуждении, то для их поддержания неизбежно приходится создавать всё более сложную систему контроля. Чем больше приказов, тем больше нужно чиновников, проверок, наказаний и ресурсов, чтобы эти приказы исполнялись. Такая система может существовать определенный период времени, но она вынуждена всё время наращивать аппарат управления — причём быстрее, чем растёт сложность самого общества. Вместе с ним растут неизбежно растут издержки, которые через какое-то время достигают такого уровня, что общество становится неспособным поддерживать существование такого аппарата. Поэтому-то все такие системы исторически недолговечны.

Добровольный обмен работает иначе. Если две стороны продолжают сотрудничать, значит, обе получают от этого пользу. Никто не обязан заставлять покупателя возвращаться в магазин, а предпринимателя — поддерживать качество товара. Их отношения удерживаются не силой, а взаимной выгодой.

Именно поэтому рынок оказывается не просто способом распределения ресурсов. Он постепенно заменяет вертикальные отношения горизонтальными. Там, где вчера требовался приказ, сегодня всё чаще оказывается достаточно договорённости.

В этом смысле особенно интересен маркетинг. Его нередко воспринимают как искусство продавать больше, чем человеку действительно нужно. Но в своей основе маркетинг выполняет…

«Музыка — универсальный язык человечества», — писал Генри Уодсворт Лонгфелло.

Есть удивительная особенность музыки: она почти не нуждается в переводчике.

Можно не знать языка, на котором поёт исполнитель. Не понимать слов. Не знать ничего о стране, где родилась эта мелодия. Но всё равно почувствовать тревогу, надежду, торжество, печаль или тихую радость.

Наверное, потому что музыка обращается к человеку раньше, чем он успевает подобрать объяснения. Там, где слова пытаются описать чувство, она позволяет его пережить.

В этом нет никакой магии. Мы можем спорить о смысле книги, по-разному понимать речь или вкладывать в одни и те же слова разный опыт. Но ритм, тембр, гармония воздействуют на нас гораздо глубже. Они напоминают, что под всеми различиями — языков, культур, привычек и взглядов — человеческая природа остаётся удивительно похожей.

Именно поэтому музыка сопровождает почти всё важное в нашей жизни. Она звучит на праздниках и похоронах, на свадьбах и в дороге, во время тяжёлой работы и в минуты отдыха. Люди сочиняли её задолго до появления современных государств и будут сочинять, пока существуют сами люди.

Конечно, вкусы у всех разные. Одному близка классика, другому — джаз, третьему — рок или народные песни. Универсальность музыки вовсе не означает, что существует одна мелодия для всех. Скорее наоборот: каждый народ и каждый человек говорит на своём музыкальном диалекте, но способность понимать эти чувства оказывается общей.

Очевидно, именно это и имел в виду Лонгфелло. Пока люди способны разделить одну мелодию, они ещё не окончательно перестали понимать друг друга.

В первой части мы остановились на мысли, что современное общество постепенно теряет не память как таковую, а её непрерывность. Огромные объёмы информации вовсе не гарантируют понимания происходящего. Напротив, если каждое новое событие вытесняет предыдущее прежде, чем оно успеет превратиться в опыт, общество начинает всё хуже видеть длинные причинно-следственные связи.

Но именно на них и строится стратегия.

Стратегию часто понимают как умение составить хороший план. На самом деле план — лишь один из её инструментов. Суть стратегии гораздо глубже. Она заключается в способности принимать решения, опираясь не только на текущее состояние среды, но и на понимание того, как эта среда меняется во времени.

Поэтому стратегия невозможна без памяти.

Любая сложная система существует благодаря обратным связям. Она постоянно получает информацию о последствиях собственных действий, сравнивает ожидаемый результат с реальным и постепенно корректирует своё поведение. Именно так работают живые организмы, технические системы, экономика и общество в целом. Память здесь становится не архивом прошлого, а механизмом накопления опыта, без которого обратная связь просто перестаёт существовать.

Если система забывает результаты собственных решений быстрее, чем успевает сделать из них выводы, она неизбежно начинает жить только настоящим моментом. Она всё ещё реагирует на изменения среды, но эта реакция становится исключительно тактической. Каждая новая ситуация воспринимается как отдельная задача, не связанная с предыдущими. Решения могут быть вполне разумными сами по себе, но между ними постепенно исчезает общая логика.

Именно поэтому общество короткой памяти часто оказывается довольно эффективным в решении отдельных текущих проблем и одновременно всё менее способным отвечать на вопрос, куда оно движется в целом. Чем короче становится горизонт коллективной памяти, тем больше энергии уходит на постоянное приспособление к очередным изменениям и тем меньше остаётся возможностей влиять на сами условия, в которых эти изменения происходят.

Это очень…

Когда историки пытаются понять, почему одни цивилизации развивались столетиями, а другие быстро приходили в упадок, они обычно говорят о войнах, экономике, технологиях или политике. Всё это действительно важно. Но есть ещё одно свойство общества, которое обсуждают гораздо реже.

Его коллективная память.

Не память отдельных людей, а способность общества удерживать собственный опыт достаточно долго, чтобы он превращался в культуру, институты, традиции и стратегию. Именно она позволяет каждому новому поколению не начинать жизнь с чистого листа, а продолжать движение там, где остановилось предыдущее.

Сегодня человечество впервые оказалось в странной ситуации. Мы никогда не знали так много. Никогда прежде знания не были настолько доступны. Но одновременно с этим общественная память становится всё короче.

Попробуйте мысленно вернуться всего на пять лет назад. Не к отдельным громким событиям, а к тому, чем тогда жило общество. Какие вопросы казались главными? Какие опасения обсуждали почти ежедневно? Какие решения представлялись очевидными? Большинство людей обнаружит странную вещь: отдельные эпизоды вспоминаются, но цельная картина уже распадается. Будто между сегодняшним днём и совсем недавним прошлым возник густой туман.

Пять лет — ничтожный срок для общества. Инженерные проекты длятся дольше. Университеты учат дольше. Государственные программы рассчитаны на десятилетия. Цивилизации существуют веками. Если за такой короткий срок общество начинает терять связность собственной памяти, причина явно не в календаре.

Дело в устройстве самой информационной среды.

Современная информационная система живёт по законам непрерывной конкуренции за внимание. Побеждает в ней далеко не всегда самое важное, самое полезное или самое глубокое. Гораздо чаще побеждает то, что оказалось новым. Каждая следующая тема вытесняет предыдущую, каждый новый информационный цикл закрывает собой прошлый, а вчерашние выводы исчезают из общего поля зрения задолго до того, как общество успевает понять их последствия.

Важно заметить, что для того, чтобы всё…

На первый взгляд кажется, что любой работающий приносит обществу пользу, но это не всегда так. Чтобы различить работу, приносящую пользу, и работу, вредящую обществу, важно рассматривать её через призму новой социологии и проводить широкий анализ, включая сопутствующие процессы и последствия.

На рынке пользу труда можно легко определить: если труд приносит реальную ценность, за него платит конечный потребитель. Сложнее, если речь идёт о вкладе отдельного работника в сложной регулируемой структуре. И что делать, если речь идёт о работниках бюджетной сферы, финансируемой через налоги?

Учитель: позитивная стоимость труда или вред?

Возьмём для примера учителя в государственной школе. Кажется, что его работа очевидно полезна: он передаёт знания ученикам и развивает их навыки.

Но если рассмотреть ситуацию глубже, появляются вопросы. Мы знаем, что учителей вынуждают участвовать в различных противоправных действиях по наущению «начальства», внедрении в умы детей пропаганды и прочей лжи. Дети же с чистым сознанием прекрасно видят, что учитель лжёт, но не могут понять всей системы этой лжи. Они таким образом научаются лгать, лгать самим себе и другим, что может сломать им жизнь. Это ведёт к невротизации и утрате моральных ориентиров.

Таким образом, в работе госучителя собрался настолько огромный заряд общественной опасности, что скорее всего он уже превышает ту пользу, который учитель приносит, давая детям знания по отдельному предмету. Итого, работа в такой системе приносит не просто нулевую, а отрицательную стоимость для общества, если его рассматривать через призму долгосрочных последствий.

С другой стороны, труд частного учителя, репетитора или тренера почти всегда имеет положительную стоимость. Родители приглашают их, чтобы они помогли их детям овладеть знаниями или навыками, которые нужны для успешной социализации и личностного роста. Никто не будет приглашать к ребёнку репетитора и платить ему деньги за то, чтобы тот пересказывал крики одичалых с телевизора. Если репетитор не справляется со своей задачей, родители…

В последние годы новости об отключениях интернета перестали кого-либо удивлять. Где-то несколько часов не работает мобильная связь, где-то перестают открываться привычные сервисы, где-то невозможно вызвать такси, оплатить покупку или просто написать близким. И что любопытно — общество реагирует на это уже совсем не так, как пятнадцать лет назад.

Тогда интернет был по большей части удобством. Если он исчезал на несколько часов, это воспринималось примерно как отключение кабельного телевидения: неприятно, но жизнь продолжалась. Сегодня даже короткий сбой вызывает совсем другое чувство. Не потому, что люди не могут посмотреть ролики или полистать новости. Просто вдруг перестают работать вещи, которые мы уже давно не связываем с самим интернетом.

Навигация, банковские приложения, доставка, рабочие системы, государственные сервисы, связь с коллегами и друзьями — всё это давно стало частью повседневной жизни. Мы настолько к этому привыкли, что перестали замечать простую вещь: интернет незаметно перестал быть отдельной технологией.

Когда-то человек жил исключительно в естественной среде. Потом появилась другая — созданная им самим. Города, дороги, мосты, железные дороги, электростанции, водопровод. Эта искусственная среда постепенно стала настолько привычной, что мы перестали воспринимать её как технологию. Никто ведь не говорит: «Сегодня я воспользовался дорогой» или «Я воспользовался электричеством». Мы просто живём внутри этой среды — так же естественно, как звери живут в лесу, а рыбы не замечают воды, пока она вокруг есть.

Похоже, сегодня происходит ещё один такой переход. Только теперь возникает уже не материальная, а информационная среда существования общества. Среда, через которую проходят связь, деньги, производство, образование, государственное управление и всё большая часть человеческих отношений. Поэтому разговор об интернете всё меньше похож на разговор о технологии. Мы постепенно начинаем понимать, что речь идёт уже о среде, внутри которой существует современная цивилизация.

А если это действительно новая среда…

Из Кошачьего архива — текст о том, почему к будущему важнее готовиться, чем пытаться его угадать, и почему ложная уверенность иногда опаснее незнания.

Мудрость прошлого часто оказывается удивительно актуальной в наши дни. Две выдающиеся цитаты, разделенные тысячелетиями, могут научить нас многому о том, как относиться к будущему и к собственным знаниям. Перикл, древнегреческий государственный деятель, говорил: «Главное — не предсказывать будущее, а готовиться к нему». Марк Твен, известный американский писатель, добавляет: «Нас ведёт к беде не то, что мы чего-то не знаем, а то, что мы знаем наверняка, а это знание — ошибочно». Эти мысли, казалось бы, принадлежащие к таким разным эпохам и культурам, вместе формируют глубокое понимание.

Подготовка к будущему: наследие Перикла

Перикл, живший в V веке до нашей эры, оставил нам бесценное наследие размышлений о будущем. Его совет готовиться к будущему, а не пытаться его предсказать, особенно актуален в нашем быстро меняющемся мире. В современных условиях, когда технологии, экономика и политика меняются с молниеносной скоростью, предсказания могут быстро устаревать. Однако, стратегическая подготовка позволяет нам быть гибкими и адаптивными, независимо от того, какие сюрпризы поднесет будущее.

Готовимся к будущему, развивая нашу гибкость и способность адаптироваться к новым условиям:

1. Непрерывное обучение: Постоянное обновление знаний и навыков позволяет нам быть готовыми к изменениям на рынке труда и в технологиях.

2. Мудрые инвестиции: Создание и накопление разумно выбранных активов помогают снизить риски и увеличить устойчивость к экономическим потрясениям.

3. Разработка планов на случай непредвиденных обстоятельств: Наличие запасного плана помогает справляться с кризисными ситуациями более эффективно.

Критическое мышление: урок Марка Твена

Марк Твен предупреждает нас о другой опасности — уверенности в ложных знаниях. Часто именно те вещи, в которых мы абсолютно уверены, могут привести к катастрофическим последствиям, если окажутся неверными. Это явление хорошо известно в…

Из Кошачьего архива — текст о том, как меняется профессиональный рост при переходе от индустриального общества к постиндустриальному.

В индустриальную эру профессиональный рост основывался на стандартизации. Считалось, что можно обучить любого «нормального» человека почти любой профессии, и не важно «кто он и что он». Образование и профессиональная подготовка напоминали конвейер, где личные особенности человека не учитывались. Хорошей иллюстрацией этого подхода может служить старый анекдот о советском изобретателе, который создал машину для автоматического бритья. На вопрос, как она работает, изобретатель ответил: «Клиент всовывает голову, а манипуляторы бреют его. Конечно, в первый раз форма головы у всех разная, но потом всё становится на место». Этот пример символизирует жёсткость системы, которая не принимала во внимание индивидуальные различия.

Индустриальное общество ценило «винтики» для своей машины — сотрудников, готовых подчиняться правилам и работать в стандартных условиях. Личность отходила на второй план, а проблемы, вызванные таким подходом, росли: неврозы, депрессии, массовая неудовлетворённость работой. Люди часто занимались делом, которое не соответствовало их внутренним склонностям. Это было необходимо для работы гигантских корпораций и государственных институтов, но система оставляла мало места для креативности и личностного роста.

В старой системе образования учащиеся зачастую получали одни и те же навыки, независимо от их талантов. В результате многие занимались делом, которое им не нравилось, просто потому, что не было другого выбора. Этот подход был обусловлен требованиями старого индустриального способа производства, но наносил вред индивидуальности и творческому потенциалу человека, ограничивая дальнейшее раскрытие его способностей.

Постиндустриальный переход: время гибкости и уникальности

С наступлением постиндустриальной эры ситуация меняется радикально. Вперёд выходят уникальность и индивидуальные качества. Постиндустриальный способ производства не основан на масштабированных жёстких…